Главная страницаРазное мед. публикации

15/10/13

Раскрыть истину



Эта речь проклятия, как мне кажется, дает нам пример того, что назовут parresia. Я настаиваю на этом по нескольким причинам. Во-первых, для того чтобы сформулировать истину, которую ищут с самого начала пьесы, ту истину, что даст наконец Иону право говорить, parresia (parresia в политическом смысле термина, понимаемую как право сильнейшего говорить и своей речью разумно править городом), так вот, чтобы Ион получил это упоминаемое в тексте право, parresia, нужна целая алетургия, целый ряд процедур и приемов, позволяющих узнать истину. И первым из этих способов, составляющим самый центр пьесы, оказывается речь бессильной жертвы несправедливости, которая обращается к сильному и говорит то, что называется parresia. Чтобы Ион мог должным образом править городом, ему нужен не бог, не божественная власть, не оракульная истина. Для этого нужен выплеск страстей, речь об истине, parresia в ином, почти противоположном смысле: речь слабого, обращенная к сильному.

Чтобы сильный мог править разумно, необходимо (во всяком случае, это проходит красной нитью через всю пьесу), чтобы слабейший заговорил с сильнейшим и бросил ему вызов своей речью об истине.
Я хотел бы подчеркнуть этот довод, поскольку здесь мы сталкиваемся с очень значимой двусмысленностью. Слово parresia здесь не используется, зато речь идет о двух формах речи, противопоставляемых друг другу [или, скорее,] внутренне взаимосвязанных: о разумной речи, позволяющей править людьми, и о речи слабого, упрекающего сильного в несправедливости. Эта связь весьма значима, поскольку, как мы увидим, она создает целую матрицу политического дискурса. В сущности, даже когда наступит имперская эпоха и появится проблема управления не только городом, но и империей в целом, когда власть окажется в руках правителя, чья мудрость будет совершенно необходимым элементом политической деятельности, ему, всемогущему, необходимо располагать logosou, рассудительностью, позволяющей говорить и мыслить разумно. Но для того, чтобы обосновать и утвердить свою речь, ему нужна в качестве руководителя и гаранта речь другого, кто по необходимости должен быть слабым, во всяком случае слабее его, и кто должен будет рискнуть обратиться к нему и, если потребуется, сказать о совершенной сильным несправедливости. Речь слабого, говорящего о несправедливости сильного, — необходимое условие для того, чтобы сильный мог править людьми согласно дискурсу человеческой разумности. Эта связка (которая станет структурирующим элементом политического дискурса гораздо позже — в империи) намечается и прорисовывается в этом пассаже, в признании Креусы, принимающем форму проклятия, обвинения, выступает необходимым условием для обоснования прав Иона.

Посещение бассейна для здоровья

Таково первое признание Креусы. Однако (я начал говорить вам об этом в прошлый раз, но несколько наспех и схематично) Креуса не ограничивается этой обвинительной декларацией, обращенной к богу. Она во второй раз рассказывает ту же историю тотчас после проклятия. Ведь пока не очевидна причина, порожденная самой драматической организацией сцены с ее перипетиями, так что нужно сказать богу правду, которая вполне понятна всем: ты заделал мне сына; оставил нас в таком-то месте; я родила сына, он умер, исчез, а теперь ты продолжаешь себе петь и блистать своим золотом, своими славой и сиянием. Это все понимают, и другого объяснения не нужно. Сказав все это, Креуса поворачивается к стоящему рядом на ставнику и повторяет сызнова. Повторяет в совсем иной форме; это уже не песнь проклятия, а система допроса. Это тоже возглашение слабым несправедливости сильного, но в форме игры вопросов и ответов, которые я быстро зачитаю.

Креуса Мне стыдно, но не потаю я, старец
Старик
А я тебя сумею поддержать.
Креуса
Кекроповы тебе известны ль скалы?
Старик
Где Пан алтарь имеет? Знаю их.
Креуса
Ужасный там свершился поединок.
Старик
Какой? Готовы слезы на ответ.
Креуса
Плачевный брак мой и насильный с Фебом.
Старик
Предчувствовал, скажи мне, не его ль?
Креуса
Не знаю. Коль его — ты не ошибся.
Старик
Украдкой стон недуг твой выдавал.
Креуса
Да, это было то, о чем ты слышишь.
Старик
Но как же брак могла ты утаить?
Креуса
Я родила. Прими слова с терпеньем.
Старик
Где ж и при ком? Иль мучилась одна?
Креуса
Одна — и там, где сочеталась с богом.
Старик
Где ж сын?С тех пор уж не бездетна ты.
Креуса
Пропал. Зверям мой мальчик брошен, старец.

Какова бы ни была ее историческая судьба а она, как вы понимаете, была долгой, — я не стану столь подробно останавливаться на этой форме признания, как на предыдущей. Я хотел просто отметить ее. Как видите, эта исповедь перед старцем сопровождается слезами старца, о чем непрестанно упоминается. В то время как бог, к которому обращаются с убийственными упреками, не отвечает и продолжает петь, старик, перед которым исповедуются, не перестает стенать и плакать («в лицо твое не нагляжусь. И плача полно сердце», «Да расскажи: с тобой мне сладко плакать», «готовы слезы на ответ»,а Креуса старику: «Старик, зачем покрылся ты и плачешь? — Старик: Отца и дочь злосчастных вижу я». Во-вторых, эта исповедь совершается в совсем иной форме, нежели убийственный упрек молчащему Аполлону. Строка за строкой ведется игра вопросов и ответов. Вопрос старика, ответ Креусы — быстрая флексия, одновременно важная, интересная, красивая, эквивалентом которой служит, как известно, признание Федры. Креуса начинает говорить и отвечать на вопросы старика: «Ужасный там свершился поединок.Старик: Какой? Готовы слезы на ответ.Креуса: Плачевный брак мой и насильный с Фебом.



Комментарии

Чтобы оставить комментарий, необходимо войти или зарегистрироваться
Сейчас на сайте посетителей:2